Глава 25. Метемпсихоза сказки

Метемпсихоза сказки

Литература –
это управляемое сновидение.
Хорхе Луис Борхес

Стамбул – ублюдок, появившийся на свет в результате инцеста различных цивилизаций, религий, культур. Этот город напоминает огромное мертвое, но еще до конца не разложившееся чудовище. Канализационные люки извергают блевотину. Заводы коптят небо. Время сдирает с себя кожу веков. Муэдзины воют волчьими голосами, с высоты минаретов они славят Аллаха, тут же, рядом, дряхлые христианские священники брызжут слюной. Торговцы и зазывалы вторят им, набивая цену своим никчемным товарам. Добродетель оптом и в розницу! Налетай! Разбирай! Всякий вооружен своей собственной ложью, дополняя всеобщий обман. От каждого кирпича пованивает частной собственностью, даже от домов, объятых нищетой. Моя голова – ржавая кастрюля, наполненная винегретом отчаяния, безумия и усталости. Это даже не мысли, а так – какие-то обрывки…

Достопримечательности? Да, их вроде бы много. Настолько много, что я не припоминаю почти ни одной. Какие-то мечети, какие-то дворцы, площади, улицы, кварталы. Пузатые и мрачные мечети производят большее впечатление, чем каирские. Таких помпезных святынь я, пожалуй, нигде не видел. Обрюзгшие жабы. Замшелый Бог. Нет, я совсем не пьян. Мне порядком надоел вкус алкоголя, мне надоело пить. Я в изнеможении брожу по Стамбулу среди запруженных улиц и скоплений людей. Серые ленты дорог опутали мои ноги. Петли ветров все сильнее сжимают мое горло. Вселенная – огромный двигатель, крутящийся с мертвенным безразличием, ежесекундно перемалывающий меня. Толпа тащит меня, я полностью в ее власти, плечи прохожих трутся друг о друга, я не способен противостоять течению. Я тону в этом липком пюре. На моих глазах кто-то душит ту, которую я никак не мог разыскать в толпе, ту, что мне нужна. И вот она – почти передо мной. Ее душат, она задыхается и вот-вот умрет. They slit our throats like we were flowers...1 Все кричат что-то, тычут пальцами. Они одобряют происходящее. А я смотрю через плечи стоящих впереди. Даже не глотаю слезы, на это нет сил. Просто смотрю. Я ничего не делаю, чтобы помешать ее смерти. Я ничего не смогу сделать. Любовь – это куранта на краю кровавого кратера. Удар молнии, сжигающий гумно разума и веры, буря, разносящая по миру его пепел. Любовь должна быть омыта слезами. Окружающие люди – просто фигуры. Я часть этой безликой массы похожих друг на друга манекенов. Я – частичка в тянущейся змеей очереди к распахнутым дверям ада. Труп среди трупов. Я странствую по бесконечным мирам кошмарных снов. Мою вольницу ветер выплюнул, отрыгнул огонь прелым порохом... Истоптанными извилистыми тропами блуждаю по опустошенным стогнам духа. Не мои ли это пальцы на ее горле? Мне снится город, улицы, паутина дорог. Я иду по ним, я должен идти. Зачем? Объяснения нет. И всегда вокруг меня люди, что бы мне ни снилось – улицы, магазины, кладбища, самолеты, рельсы, автобусы, но люди обязательно окружают меня. Всегда полно людей. Улыбающиеся леди и джентльмены пригубляют утренний кофе с горячей булочкой, они выглядят счастливыми. Они уничтожили последние останки того, что было мне дорого, убили все, и теперь они счастливы. Всегда полно лиц. Очень много лиц, но я не помню ни одного из них. Странно... Но я сам творю свой сон. Нет, скорее, мой сон творит меня... Во сне я ни на секунду не остаюсь один. Ни на секунду. А ведь я абсолютно один. На пятьдесят верст вокруг все занесено посеребренным луной снегом. Подними руки к небу, позови Бога. Может быть, он отзовется. Подожди еще. Подожди… Да святится Имя Твое, Боже! Подожди… Видишь ли какие-нибудь признаки чуда? Нет, так подожди же еще! Мне известны все муки и все наслаждения одиночества. Мечеть Айя-София – перестроенный храм Святой Софии. В лучших традициях ислама и мусульманской философии – содрать что-нибудь с христианства, перекрасить и продавать заново. Четыре столба рядом с немытой крышкой котла – и готово! И эти ремиксы магометан неизменно приносят дивиденды. Это особенно забавно в свете того, что храм Святой Софии возводился за счет разграбления языческих святилищ… Какие-то оборванные мальчуганы считают мелочь, они уже одержимы проблемой выживания. Город городов. Город дорог. Гордый город. Земной рай. Regnum coelorum. Вечный дождь. Дворец Имрана. Дворец Ада. Адский котел. Сказочный Царьград. Великий Константинополь. Рим номер два. Белые рубашки, деловитые ботинки, горделивые носы, разноцветные галстуки, золотые запонки, темные очки, пестрые блузки, волосатые руки, загорелые плечи, короткие юбки. Представьте себе, что Хан аль-Халиль больше раз в сто, чем он есть на самом деле. Вот это и будет Стамбул. Безграничный рынок. Описать его невозможно.

- Кожа, надо кожа?
- Очки, часы, трусы, будем брать?
- Шаурма! Горячая! Шаурма, шаурма!
- Русский?!
- Кофе! Кофе! Кофе в зернах!
- Ткань из Багдада! Ткань!
- Фисташки!
- Эй!
- Цветы!
- Колбаса! Мясо!
- Дамасские ножи! Дамасские ножи!
- Сэрвизы! Пятнадцать долларов! Подожди! Четырнадцать! Тринадцать! Эй! Одиннадцать!
- Финики! Финики! Финики!
- Персидские шали!
- Бублики! Бублики!
- Синие попугаи! Фиолетовые попугаи!
- Кальяны, арабские кальяны! Кому кальяны! Кальяны, кальяны! Эй!
- Два штука – доллар. Марки? Два марка – доллар. Два штука – четыре марка.
- Ремни! Пять долларов! Ладно, четыре!

Многое по-русски. Есть даже вывески на русском: «Кольцо, серьга, браслет», «Кожа, текстиль, обувь», «Магазин для русских». Чудовищно. Я готов терпеть сплетение в клубок ближневосточной и европейской культур, но выносить примешивание к ним русской выше моих сил. Стоит ли, правда, в данном случае бросаться громким словом культура? Колеса проезжающих автомобилей разбрызгивают серо-бурую грязь. Оборванный мальчишка подбегает и, не спрашивая, выжимает крем из тюбика на мой ботинок, чтобы я был вынужден согласиться их почистить. Я соглашаюсь, но вместо бакшиша мальчонка получает увесистый пинок. Турки в шапках, у них уже зима. На мне – тонкий пуловер. Университетская площадь. Одетые в лохмотья старухи, за спинами которых скрючены младенцы, продают корм для голубей, загадивших все вокруг. Coca Cola. McDonald’s. Красные кепки улыбающихся официанток. Неужели чуть больше века назад европейцы не так уж и приветствовались здесь? Именно благодаря Турции Европа стала проникать на Ближний Восток. Турция – нечто среднее между феской и шляпой. Теперь уже трудно ощутить грань. Весла отрубленных рук гребут в страну грядущего. Золотой базар. Километры сверкающих цепочек, часов, браслетов, сережек, запонок, рам, ручек, брошек, оправ, подсвечников. Все вертится и копошится как шестеренки механических часов. Биржа труда. Каждый на своем месте. На своей ступени этой лестницы в небо. Каждая соринка имеет ценник. Здесь людей ничто не интересует, кроме торговли, единственная страсть – деньги. Хватать, брать, хапать, отнимать, покупать, приобретать, продавать, сбывать, сбагривать, извлекать выгоду. Продавцы тоже представляют собой товар и в равной мере подвержены всем случайностям конкуренции и колебаниям рынка. Неоспоримый тезис Маркса. Нужно следить за тем, чтобы пробегающие мимо не шарили по карманам. Каждый норовит это сделать. Особенно дети. Бедняки клянчат бакшиш. Их лица насквозь пропитаны фальшью. Низшие слои общества ничуть не лучше высших, эти люди вороваты, пронырливы, они не считаются ни с чьими интересами, они пытаются сменить свою касту, но им и в голову не может прийти менять что-то в этой жуткой иерархии. Это одна и та же наглая, злобная, гадкая, бесчувственная человеческая плесень. Я насмотрелся на людей, нет никого на свете холоднее и низменнее этих существ. Подлость расценивается как обязанность, ложь как искусство, притворство как добродетель. Такси гудят. Пробка. Остановились даже трамваи. Все друг на друге. Одно переливается в другое. Не город, а огромная картина Эшера. У меня кружится голова. Меня тошнит. Меня сейчас вырвет этой страной. Я собираюсь пожертвовать съеденный обед здешним голодным собакам. О, они с жадным удовольствием будут слизывать с тротуара блевотину! Будут довольно урчать в знак благодарности! Собаки почитаются, им позволяется поедать многочисленную гниющую на улицах падаль. Высокая честь! В Египте священны кошки, в Турции – собаки. Великое псарство! Однако дотронувшийся до собаки считается нечистым пока пять раз не совершит омовение. Занимательное явление – брезгливость к собственным же священным животным. А ливийские дети, я помню, терзали кошек и собак, до смерти забивали их камнями. Я – раковая клетка. Доктор, все ли готово к ампутации? Да, сестра, скальпель, пожалуйста. Злокачественная опухоль будет удалена на ранней стадии. Гарантирую, что она не возникнет снова. Турция – это плавильный котел. Раскаленный тигель. Полуночный экспресс Оливера Стоуна сошел с рельсов. Он не может увезти меня отсюда. Я до конца жизни обречен пребывать в мире пограничников, жрецов и полицейских. Политиков, банкиров и ростовщиков. Стекла, бетона и железа. Мире прели, мусора и гнили. Вам предъявляется обвинение в неуважении к Суду! Неуважение к суду?! Меня воротит от обоих корней слова правосудие! И от права и от суда! От этих Церберов, нацепивших маски всепрощения и милосердия! Я спускаюсь в трущобы Стамбула. Иду вниз по темным зловещим, мощеным булыжником улицам. Гроздья слизняков свисают из-под отсыревших сводов арок. Отвратительного вида нищенка идет по грязной улице, от нее за несколько метров смердит падалью, забрызганное слякотью, сморщенное, как печеное яблоко, лицо, безжизненный взгляд, загрубевшие, словно разъеденные кислотой, руки, седые колтуны на голове. Дети швыряют в нее камнями. У них врожденная жестокость. Они мертвы с рождения, ибо родились взрослыми. Единственные места покоя – кладбища. Тишина хранит молчаливые могилы, надгробные камни, холодные плиты, немые склепы, серебристые кипарисовые аллеи. Оледеневшая кровь колотится внутри вен. Канализационные трубы артерий скоро лопнут. Снова купола мечетей и кружевные минареты. Торговцы коврами потягивают шербет. Сморкающийся толстый турок в красном тарбуше. Наркотики на любой вкус. Буквально на каждом углу. Стамбул – рай для опиомана. Затхлая кофейня, полная абсолютно отупевших от безделья посетителей. Стеклянные глаза, уставившиеся в пустоту. На засаленных обоях – изображение сфинкса: женское лицо, тело крылатого коня, длинные черные косы ниспадают на спину и грудь, томные глаза под дугообразными бровями подведены коричневой краской. Расплывшиеся неоновые огни вечерних реклам похожи на зеленые глаза пьяных русалок. Летучие мыши порхают в вечернем небе. Тоска медленно играет хроматическую гамму на клавишах моей души. Отель. Снова коридоры, снова двери. Сколько уже было этих отелей? Им нет числа. Все они перемешались в моем мозгу. Я не помню ни названий, ни мест, где они находятся, ни дней, которые я в них провел. Помню только двери. Коридоры, лифты и двери. Ничто никогда не меняется. Все это – один отель. Я знаю точно – один. Похожий на магазин по продаже дверей. Только все они одинаковые. Коридоры никуда не ведут. Совсем никуда. Смерть – темный коридор, упирающийся в наглухо запертую дверь. По этому туннелю ты идешь абсолютно один. Никто не сопровождает тебя. А когда доходишь до тупика, у тебя уже не остается сил идти обратно. Сердце всегда бешено колотится, перед тем как остановиться навсегда. Я валюсь с ног от усталости и, едва добравшись до кровати, засыпаю. Вознесение сквозь сферу огня…

 

Я в комнате, в центре которой за столом сидит молодой светловолосый человек и крутит что-то в руках. Горит камин. Розовые отблески пламени отражаются на утомленном лице юноши. Меня он не замечает, я спрятался за креслом в углу. Я, несомненно, никогда не видел его раньше, но почему-то он кажется мне знакомым. Вдруг я понимаю, что это европеец из рассказа каирского сказочника, о котором нам поведал Махди, наш провожатый в Триполи. Он сидит и распутывает довольно большой и лохматый клубок, похожий на сплетение пауков. Видно, что он совсем не преуспел в нелепой сортировке нитей. Пряди, которые он пытается вытащить, переплетаются еще больше в общей мешанине, а в самый ответственный момент, когда кажется, что еще немного, и дело сделано, нить обрывается, оставив большую свою часть в самом центре клубка и лишь маленький клочок в руке, или завязывается в новый тугой узел. Он похож на муху, пойманную в паутину. Его терпение на пределе. Наконец вне себя от гнева он кричит:

- Черт возьми, да ведь тысячи рук не хватит, чтобы распутать этот мерзкий клубок! Паршивый старик! Он знал, что работа невыполнима, когда дал мне ее! Он знал это с самого начала!

Европеец в бешенстве кидает клубок в горящий камин.

Неожиданно вспыхивает пламя, моментально охватывающее всю комнату. Вбегает старик-хозяин, схватившись за голову, он в ярости вскрикивает:

- О, неверный, сын неверного! Что ты наделал! Поистине ты глупец!

Через считанные секунды загорится весь дом. Пламя столь сильное, что никакой воды не хватит, чтобы потушить его, любые потоки влаги в ужасе отступили бы от этой лавины огня. Сквозь дым виднеются горящая борода старца и обугленное лицо его гостя. Они оба слились в этой огненной массе. Они сгорели заживо...

Реальности пришлось изрядно потрудиться, чтобы вытащить меня из трясины сна, тем более что покидал я ее против собственной воли, так как до конца не разобрался, что же произошло. Еще ощущая невероятную жару, я вырвался из паутины Унтамо. Кондиционер над моей кроватью был включен на подачу теплого воздуха. Увы, но я не мог увидеться с нашим ливийским драгоманом-проводником, чтобы узнать истинный конец истории старого сказочника и сверить его с моим сном... Нить снова оборвалась.

Для сказок, в отличие от людей, характерно переселение душ. Души сказок странствуют, перемещаются подобно ветрам, умирают, воскресают, снова становятся прахом. Дух одной сказки вселяется в тело другой, превращая истории друг в друга, сбивая нас с толку... Каждое странствие – это сон. Собирая осколки кривых зеркал-сновидений, ты пытаешься вспомнить свой собственный портрет.

Парки – три морщинистые старухи, свивающие нити человеческих жизней и судеб. Клото, держащая в руках веретено, прядет нить рождения, Лахесис, с меркой и весами, тянет тонкую нитку жизни через все предназначения судьбы, Атропос, хранительница солнечных часов, обрывает ее или перерезает ржавыми ножницами времени.

 

P.S. (праздные размышления автора)

Эта глава, пожалуй, полностью мне удалась. This is the best part of the trip, this is the trip, the best part, I really like!2 В меру однообразная, но по классическим канонам новеллы – с ослепительно яркой развязкой, являющейся одновременно и кульминацией. Перечитав главу многократно, убеждаюсь в неповторимости своего стиля. Он неподражаем и великолепен! Сюжетная линия окончательно и безвозвратно растворяется в водопаде мысли, который, в свою очередь, ближе к концу повествования сам принимает очертания сюжета. То, что нужно! Вместо того, чтобы жертвовать формой ради сути, надо сделать ее неотделимой частью содержания! Отдельные фрагменты, быть может, написаны излишне пафосно и тяжеловесно, но, поверьте, сия особенность не случайна, автор идет на это совершенно осознанно, ибо истинный глубинный смысл романа без этой мифической барочности будет безвозвратно утерян.

Приятного чтения!